Стихи русских и зарубежных поэтов

Нет! Так я просто не уйду во мглу,
И мне себя не надо утешать.
Любимая потянется к теплу,
Друзья устанут в лад со мной дышать.
Им надоест мой бой, как ряд картин,
Который бесконечен все равно.
И я останусь будто бы один —
Как сердце в теле.
Тоже ведь — одно!

1947

О, в душе у тебя есть безмерно-родное,
До боли знакомое мне.
Лишь на миг засветилось, и снова — иное,
Улетело, скользя, в тишине.

Лишь на миг, лишь на миг только правды хочу я!
Задержать переменность твою…
Словно что-то возможное чуя,
Я ловлю световую струю!

Здесь! И нет! Но я знаю, я знаю —
Сердце было мгновенно светло…
Я был близок к расцветшему Раю…
И мое! И твое! — И ушло!

4 апреля 1905

Ветер оставил лес
и взлетел до небес,
оттолкнув облака
в белизну потолка.

И, как смерть холодна,
роща стоит одна,
без стремленья вослед,
без особых примет.

январь 1964

До самой ночи все светильники
В моём жилище зажжены.
Теперь уже не собутыльники,
А собеседники нужны,
Нужны советчики и спорщики.
Леплю пельмени я, да вот
Такие зарядили дождики,
Что вряд ли кто-нибудь придёт.
Сияет и экран компьютерный,
Горит кирпичный камелёк,
И тянет свечечка к предутренней
Звезде дрожащий фитилёк.
Казалось бы — все спеты песенки.
И вдруг слетаются на свет
И мотыльки, и сотрапезники,
И те, кого на свете нет.
И ангел с облачком на темени
Крылами раздвигает стол,
И над остылыми пельменями
Двуглавый кружится глагол.

6 января 2008

Мы на солнце полежали
И дpyг дpyга не yзнали.
Кто же мы -
Ребятки
Или
Шоколадки?

Я жду… Соловьиное эхо
Несется с блестящей реки,
Трава при луне в бриллиантах,
На тмине горят светляки.

Я жду… Темно-синее небо
И в мелких и в крупных звездах,
Я слышу биение сердца
И трепет в руках и в ногах.

Я жду… Вот повеяло с юга;
Тепло мне стоять и идти;
Звезда покатилась на запад…
Прости, золотая, прости!

1842

Над косточкой сидит бульдог,
Привязанный к столбу.
Подходит таксик маленький,
С морщинками на лбу.
«Послушайте, бульдог, бульдог!-
Сказал незваный гость.-
Позвольте мне, бульдог, бульдог,
Докушать эту кость».

Рычит бульдог на таксика:
«Не дам вам ничего!»
Бежит бульдог за таксиком,
А таксик от него.

Бегут они вокруг столба.
Как лев, бульдог рычит.
И цепь стучит вокруг столба,
Вокруг столба стучит.

Теперь бульдогу косточку
Не взять уже никак.
А таксик, взявши косточку,
Сказал бульдогу так:
«Пора мне на свидание,
Уж восемь без пяти.
Как поздно! До свидания!
Сидите на цепи!»

Истоки нашего безумия —
Суть непредвиденность утрат.
Ученые нам говорят:
При извержения Везувия
Погиб неведомый солдат;
Стоял он у помпейских врат,
И снять с поста его забыли.

Настанет день, настанет час,
Низвергнется мертвящий газ,
Громада непонятной пыли…
Ужели Бог отвергнет нас
И мир забудет, что мы были?

1984

Лязгает поздняя осень, знобит все живое,
Падает влага со снегом с небес городских,
Холод настиг пребывающих в вечном покое,
В грязных и нищих кварталах все больше больных.

Кот на окне хочет позы удобной и прочной,
Телом худым и паршивым прижался к стеклу,
Чья-то душа заблудилась в трубе водосточной —
То не моя ли, так близко, на этом углу?

Нет между жизнью и смертью черты пограничной,
Разницы нет между ночью и призраком дня.
Знаю, что в это мгновенье на койке больничной
Брат мой глазами печальными ищет меня.

1994

В форточку, в форточку,
Покажи свою мордочку.
Нет — надень прежде кофточку…
Или, нет, брось в форточку марочку…
Нет, карточку —
Где в кофточке, ты у форточки, как на жердочке.
Карточку!
Нету марочки?
Сел на корточки.
Нету мордочки. Пусто в форточке.
Только попугайчик на жердочке
Прыг, прыг. Сиг, сиг.

Ах, эта рубашка тяжелее вериг
Прежних моих!

1913

Счастлив тот, кто в шелку и парче не блистал,
Книгу славы мирской никогда не листал,
Кто, как птица Симург, отрешился от мира,
Но совою, подобно Хайяму, не стал.

Как нежно при первом свиданье
Ты мне улыбнулась, я помню.
И как ты в ответ на признанье,
Смутясъ, отвернулась, я помню.

Меня ты покинула вскоре.
Отчаянье сердце прожгло мне.
Как часто я плакал от горя
В бессонные ночи — я помню.

Как сон, пронеслись те печали,
По давним приметам я помню:
Любовь — холодна, горяча ли —
Не гаснет. Об этом я помню.

Чтоб лететь к невозможной отчизне,
Чтобы ветер мечты не стих,
У руля многопарусной жизни
Я поставил тебя, мой стих.

Чтобы сердце стало свободным,
В час молитв — подобным свече,
Знаменосцем — в бранные годы,
Трубадуром — в лунном луче.

Правь же, стих мой! Ветер солёный,
Не стихай у мирных лагун,
Мчи корабль над ревущим лоном
Сквозь грозу, и шторм, и бурун.

А когда в невольном тумане
Бросишь горестный якорь ты —
Лишь о новом молись урагане,
Вечно юном гонце Мечты.

1933-1940

Вот медведь, медведь, медведь!
Кто желает посмотреть?

Приходите к Мише в гости,
Сладкий пряник Мише бросьте.

Миша просит, Миша ждет,
Широко разинув рот.

Нет, правее! Нет, левее!
Промахнулись, ротозеи!

Вот теперь попали в рот!
Что за пряник — чистый мед!

За такое угощенье
Мы покажем представленье.

Ну-ка, Миша, поклонись!
Ну-ка, Миша, кувырнись!

Быть ли мне монашенкой?
Да иль нет?
Быть ли мне монашенкой?
Думаю, что нет.

В яблоневой роще,
В зелени ветвей
Горлышко полощет
Песней соловей.

Оп поет для вдовушки,
Что одна живет…
Для меня ж соловушко
Песен не поет.

Яблоне подрубленной
Не цвести весной.
Девушке разлюбленной
Скучно быть одной.

Ей на грудь головушку
Милый не кладет…
Для меня ж соловушко
Песен не поет.

Остались считанные дни.
Гони их, время! Не тяни!
Но вдруг любой из этих дней,
Где все мгновенья на виду,
Куда дороже и ценней,
Чем тот, которого я жду?

Это всё, что от Вас осталось:
Пачка писем и прядь волос.
Только сердце немного сжалось, -
В нём уже не осталось слёз.

Всё окончилось так нормально,
Так логичен и прост конец.
Вы сказали, что нынче в спальню
Не приносят с собой сердец.

Вот в субботу куплю собаку,
Буду петь по ночам псалом,
Закажу себе туфли к фраку...
Ничего… Как-нибудь проживём.

Чуж-чуженин, вечерний прохожий,
хочешь — зайди, попроси вина.
Вечер, как яблоко, — свежий, пригожий,
теплая пыль остывать должна…

Кружева занавесей бросают
на подоконник странный узор…
Слежу по нему, как угасает
солнце мое меж дальних гор…

Чуж-чуженин, заходи, потолкуем.
Русый хлеб ждет твоих рук.
А я все время тоскую, тоскую —
смыкается молодость в тесный круг.

Расскажи о людях, на меня не похожих,
о землях далеких, как отрада моя…
Быть может, ты не чужой, не прохожий,
быть может, близкий, такой же, как я?

Томится сердце, а что — не знаю.
Всё кажется — каждый лучше меня;
всё мнится — завиднее доля чужая,
и все чужие дороги манят…

Зайди, присядь, обопрись локтями
о стол умытый — рассказывай мне.
Я хлеб нарежу большими ломтями
и занавесь опущу на окне…

1927 или 1928

(На картину «Au Crepouscule»
Paul Chabas*
в Люксембургском музее)

Клане Макаренко

Сумерки. Медленно в воду вошла
Девочка цвета луны.
Тихо. Не мучат уснувшей волны
Мерные всплески весла.
Вся — как наяда. Глаза зелены,
Стеблем меж вод расцвела.
Сумеркам — верность, им, нежным, хвала:
Дети от солнца больны.
Дети — безумцы. Они влюблены
В воду, в рояль, в зеркала…
Мама с балкона домой позвала
Девочку цвета луны.

* «В сумерках» Поля Шабаса (фр.)

В ночи, когда ты смотришь из окна
и знаешь, как далЈко до весны,
привычным очертаньям валуна
не ближе до присутствия сосны.

С невидимой улыбкой хитреца
сквозь зубы ты продергиваешь нить,
чтоб пальцы (или мускулы лица)
в своем существованьи убедить.

И сердце что-то екает в груди,
напуганное страшной тишиной
пространства, что чернеет впереди
не менее, чем сумрак за спиной.

январь — февраль 1965

В лесу мурашки-муравьи
Живут своим трудом,
У них обычаи свои
И муравейник – дом.

Миролюбивые жильцы
Без дела не сидят:
С утра на пост бегут бойцы,
А няньки в детский сад.

Рабочий муравей спешит
Тропинкой трудовой,
С утра до вечера шуршит
В траве и под листвой.

Ты с палкой по лесу гулял
И муравьиный дом,
Шутя, до дна расковырял
И подпалил потом.

Покой и труд большой семьи
Нарушила беда.
В дыму метались муравьи,
Спасаясь кто куда.

Трещала хвоя. Тихо тлел
Сухой, опавший лист.
Спокойно сверху вниз смотрел
Жестокий эгоист…

За то, что так тебя назвал,
Себя я не виню, –
Ведь ты того не создавал,
Что предавал огню.

Живешь ты в атомный наш век
И сам – не муравей,
Будь Человеком, человек,
Ты на земле своей!

Мышка в кружечке зеленой
Наварила каши пшенной.
Ребятишек дюжина
Ожидает ужина.
Всем по ложечке досталось —
Ни крупинки не осталось!

Над речкой взбухли ватные химеры,
К плетню прижался новый «Запорожец»,
В деревне лишь одни пенсионеры
Да несколько приезжих детских рожиц.

Березы, как солдатские невесты,
В сторонке собрались, в ячменном поле,
И громко повторяют анапесты
Некрасова ли, Анненского, что ли.

И радостно мне знать, что неизменны,
Какие б ни безумствовали грозы,
И анапестов звон, и хлеб ячменный,
И во поле стоящие березы.

1985

Сему потоку быть стало
С слез любовничьих начало,
Которые чрез их плач смешенный со стоном
Стремляют с камня воду в бель с кипящим звоном.
Вода камень умягчает,
Шум всюду слышим бывает;
Древеса и все цветы в сожалени зрятся,
Одна только Жестокость ничем может смяться.

1730

В.Я.Брюсову

Я в свисте временных потоков,
мой черный плащ мятежно рвущих.
Зову людей, ищу пророков,
о тайне неба вопиющих.

Иду вперед я быстрым шагом.
И вот — утес, и вы стоите
в венце из звезд упорным магом,
с улыбкой вещею глядите.

У ног веков нестройный рокот,
катясь, бунтует в вечном сне.
И голос ваш — орлиный клекот —
растет в холодной вышине.

В венце огня над царством скуки,
над временем вознесены —
застывший маг, сложивший руки,
пророк безвременной весны.

1903

Усмиривши творческие думы,
К изголовью день мой наклоня,
Погасил я блеск, огни и шумы,
Всё, что здесь не нужно для меня.

Сквозь полузакрытые ресницы
Я в края полночные вхожу
И в глаза желанной Царь-Девицы
Радостно гляжу.

17 августа 1896

Ах, этот ехидный старичок,
похожий на фасолину в очках…

Начинаю потрошить картонную лошадку,
пытаясь понять, что у неё внутри:
«А не влетит?» — спрашивает.

Сажусь за рукопись:
«А напечатают?» — любопытствует.

Возвожу телебашню — он тут как тут:
«А не рухнет?»

Решаюсь строить ракету — мешается под ногами:
«А не взорвётся?»

Шагаю по Луне — идёт следом:
«А не провалитесь?».

… Он так мне надоел,
что я послал его подальше.
«А не стыдно?» — улыбается рядом.

«Стыдно, — говорю, — не обижайтесь,
давайте пить чёрный кофе».

«А не вредно?» — ничуть не обижаясь,
интересуется ехидный старичок,
похожий на фасолину в очках…

1979

Забывая удачи,
вспоминая просчёты,
наконец-то оставшись один,
извиняющий всех,
но никем не прощенный,
вдоль притихших бреду осин.

Где-то птаха скулит
надсадно и тонко,
и такая щемит тоска,
будто предал кого,
иль обидел ребёнка,
или пнул сапогом щенка.

1979

1
И ночи, и дни
Как в туманах…
Встал
Алый, коралловый
Рог!
Я — устал,
Изнемог;
Ноги — в ранах…
Лай психи…
Огни…
Город — гроб…
Иглы терний —
Рвут лоб.
Свете тихий,
Вечерний!
2
Гарь
Стелет волокна;
Фонарь
Поднимаю на окна
— «Откройте —
Мне двери!
Омойте —
Мне ноги!»
И жути,
И муть…
Точно звери
В берлоге
— «Я —
Светоч!..»
— «Я —
Двери!»
— «Я —
Путь!»
3
Крут — пребудет
Воздух волен,
Светел
Я —
Не болен.
Я —
Как пыл
Далеких колоколен
Будет
То, что было —
Столько
Раз:
— «Мыло,
Полотенце,
Таз!..»
......... .
Только
Петел
Ответил

О, боже, как хорош прохладный вечер лета,
Какая тишина!
Всю ночь я просидеть готов бы до рассвета
У этого окна.
Какой-то темный лик мелькает по аллее,
И воздух недвижим,
И кажется, что там еще, еще темнее
За садом молодым.
Уж поздно… Всё сильней цветов благоуханье,
Сейчас взойдет луна…
На небесах покой, и на земле молчанье,
И всюду тишина.

Давно ли в этот сад в чудесный вечер мая
Входили мы вдвоем?
О, сколько, сколько раз его мы, не смолкая,
Бывало, обойдем!
И вот я здесь один, с измученной, усталой,
Разбитою душой.
Мне хочется рыдать, припавши, как бывало,
К груди твоей родной…
Я жду… но не слыхать знакомого привета,
Душа болит одна…
О, боже, как хорош прохладный вечер лета,
Какая тишина!

14 июня 1859